Последний из изучавших "кирпич"

[fizzik]

Наш курс был последним на Физтехе, изучавшим предмет "История КПСС". У меня в дипломе по этому предмету пятерка. Хотя учебник - толстенный том серого цвета, в физтеховском обиходе называемый "кирпич", - я ни разу не открывал. Но я посетил почти все лекции и получил экзамен автоматом, представив конспект пары дурацких статей Вождя Мирового Пролетариата. Не то чтоб я был таким прилежным студентом, который ходит на все лекции, я зачастую пропускал и гораздо более полезные и интересные. Но лекции по "капээсне" были так удачно вставлены в расписание нашей группы, что и до, и после были такие пары, которые пропускать совсем нехорошо - типа лабов по физике перед и семинара по матану после.

Уже на следующий учебный год вместо "истории КПСС" у первокурсников появилась в расписании "социально-политическая история двадцатого века" (сокращенно - СПИД). Кафедра истории КПСС была тоже соответствующим образом переименована, а все ее препы остались на своих местах. Насколько сильно смена названия повлияла на содержание курса - мне неизвестно, но по крайней мере "кирпич" первокурсникам более не выдавали.

Comments

[kray-zemli.livejournal.com]

При первом взгляде на эту бутылку Сердюк ясно вспомнил одно забытое утро из юности: заставленный какими-то ящиками закоулок во дворе института, солнце на желтых листьях и хохочущие однокурсники, передающие друг другу бутылку такого же портвейна (правда, с чуть другой этикеткой — тогда еще не были поставлены точки над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что в этот закоулок, скрытый со всех сторон от наблюдателей, надо было пролезать между прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным во всем этом был не портвейн и не решетка, а на секунду мелькнувшие в памяти и отозвавшиеся печалью в сердце необозримые возможности и маршруты, которые заключал в себе тогда мир, простиравшийся во все стороны вокруг отгороженного решеткой угла двора.

А вслед за этим воспоминанием пришла совершенно невыносимая мысль — о том, что мир сам по себе с тех пор совсем не изменился, просто увидеть его под тем углом, под которым это без всяких усилий удавалось тогда, нельзя: никак теперь не протиснуться между прутьев, никак, да и некуда больше протискиваться, потому что клочок пустоты за решеткой уже давно заполнен оцинкованными гробами с жизненным опытом.

Но если нельзя было увидеть мир под тем же углом, его, без сомнения, можно было увидеть под тем же градусом. Сунув в амбразуру киоска деньги, Сердюк подхватил выскочившую оттуда зеленую гранату, пересек улицу, осторожно прошел между луж, в которых отражалось предвечернее весеннее небо, сел на лавку напротив зеленого Пушкина и зубами сорвал с бутылки пластмассовую пробку. Портвейн оказался таким же точно на вкус, как и прежде, и это было лишним доказательством того, что реформы не затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком только по самой ее поверхности.